Принятие решения о вступлении в войну было рискованным шагом со стороны правящих кругов фашистской Италии, но тем не менее, с их точки зрения, этот риск был вполне оправдан­ным. Муссолини строил расчеты на том, что вслед за Францией будет побеждена и Англия, что позволит итальянской империи утвердить свое господство в Средиземном море. Муссолини спе­шил послать на смерть несколько тысяч плохо вооруженных итальянских солдат, чтобы получить Ниццу, Корсику, Тунис, Сомали, французский флот. Поэтому все планы балканских опе­раций были отложены. «С политической точки зрения я считаю необходимым не распространять конфликт на дунайско-балкан-ский бассейн, откуда Италия должна будет получать снабже­ние взамен поступавшего ранее из Великобритании»,— писал он тогда Гитлеру.

Практические выгоды, которые получила фашистская Ита­лия в результате вступления в войну, были мизерными по срав­нению с ее запросами. Для римских политиков это было неприят­ным сюрпризом. И дело было не в том, что был незначитель­ным вклад фашистской Италии в победу на Западном фронте. Большое удивление вызывали политические выводы, сделанные немецкими союзниками во время переговоров относительно ус­ловий перемирия с Францией. Граф Чиано писал Муссолини из Мюнхена о появлении новых нюансов в немецкой полити­ке. Так, Риббентроп передал мнение Гитлера, что «существо­вание Британской империи, этого элемента стабильности и со­циального порядка в мире, чрезвычайно полезно». Пока нет ничего такого, чем можно было бы заменить эту систему, и поэтому фюрер не хочет разрушения Британской империи. Чиано сообщал, что в лексиконе Риббентропа появились но­вые выражения: мир для человечества, необходимость сближе­ния народов, разобщенных войной, гармоничное сосуществова­ние. Недоумевающий Чиано прямо спросил, чего же хочет в настоящий момент Германия — мира или продолжения войны? Риббентроп ответил без колебания: «Мира»